Уильям Голдинг. Притчи (фрагменты).

…Сочинители притч никогда не пользуются особой популярностью…
В конце концов их обычно вешают, обезглавливают или даже пронзают стрелой, если только очередная удачная шутка не помогает им выкрутиться. Неблагодарное это дело — быть иносказателем.

Почему — совершенно ясно. Иносказатель — всегда моралист. Он не станет рассказывать историю, если в нее не запрятано поучение. Расставляя знаки в должном порядке, он добивается не глубины смысла на многих уровнях, но того, что от знаков и требуется, — полной однозначности. Словом, по роду своего ремесла иносказатель занимается нравоучениями, его задача — преподать моральный урок. Люди вообще-то не очень любят моральные уроки. Пилюлю надо подсластить — остроумием, занимательностью или какой-нибудь другой затеей. А когда суть нравоучения наконец-то станет ясна, моралисту лучше быть подальше от своей жертвы… Если мораль слишком нелицеприятна, иносказателя заклеймят злодеем; а если края параболы режут слишком больно, его распнут…

…Именно метод представления истины через иносказание я и выбрал для первого из своих опубликованных романов. Основную мою предпосылку можно изложить в очень простых словах. До начала Второй мировой войны я верил, что человек, как член общества, может достичь совершенства; что правильная организация общественной жизни порождает гуманность… сейчас я снова придерживаюсь похожих взглядов, но после войны мне это было не по силам. Я узнал, что человек способен сделать с себе подобным…

…Тогда я пришел к выводу, что человек болен — не отдельно взятые люди, в виде исключения, а всякий произвольно взятый человек. Я пришел к выводу, что участь человека — хроническое моральное недомогание и что лучшее, что я мог сделать в то время, — это проследить связь между этим недугом и вселенской сварой, которую человек регулярно затевает…
…Человек — существо падшее. Над ним довлеет первородный грех. Природа человека греховна, жизнь полна превратностей. Я приемлю такую теологию и признаю её банальность; однако банальная истина остается истиной; банальность может стать больше, чем банальностью, если превращается в истовое убеждение. Я поискал удобную форму, в которой можно было бы разработать этот тезис, и нашел её в детской игре. Мне тогда было удобно её наблюдать, поскольку я учил детей. Кроме того, я сам сын, брат и отец. Я много лет жил рядом с мальчиками, знал и понимал их с ужасающей отчетливостью. Я решил прибегнуть к условному приему, поместить мальчиков на остров, но при этом оставить их настоящими мальчиками, не куклами; и попытался показать, как их больная, греховная природа влияет на форму общества, которое они строят… Но их попытка оборачивается кровью и насилием только потому, что мальчики больны страшным недугом — принадлежностью к человечеству…
Притча как метод подразумевает две вещи, обе из которых практически недостижимы. Во-первых, писатель должен очень четко представлять себе свой предмет; однако если предметом является человеческая сущность в целом, картина обязательно расплывается по краям. Во-вторых, притчу нельзя выводить за пределы прямого сопоставления, точной параллели; а литературные параллели, за которыми стоит сама жизнь, нельзя продолжать до бесконечности. Дело даже не в том, что уменьшенная модель может быть точной во всех деталях. Просто любой факт жизни, упомянутый в рассказе, втягивает в него свои ассоциации, со своими собственными границами, которые, скорее всего, не имеют прямого отношения к основному предмету…
Иными словами, притча должна оставаться под строгим контролем. Однако тут-то воображение и срывается с цепи… Смысл притчи, пропущенной сквозь призму воображения, не становится реальнее реального мира, он просто отодвигает реальный мир в сторону. Автор становится зрителем, испытывающим ужас или восторг, однако просто зрителем. Как ему теперь сохранить верную связь между двумя планами, притчей и описываемым в ней миром, если сам он ощущает только один план? Думаю, что никак. Это состояние, совершенно нормальное для романа, не претендующегона то, чтобы быть иносказанием, неминуемо исказит суть притчи. Однако разве не ждем мы и не надеемся, что автор достигнет именно этого состояния?

…Грех избыточности, как мне кажется, простительней, чем грех бездушия, особенно, если дело касается творчества.

Кроме того, я не имею права забывать, что на последней лекции о знаках, символах, притче и мифе, как и на этой, в основном посвященной притче, мне надлежит заниматься не творчеством, а анализом. Мне кажется, что искусство, как и опыт, представляет собой непрерывную последовательность, и если пытаться изъять отдельные элементы из этой последовательности, они, в силу оторванности, теряют свой смысл. Поэтому воспринимайте мои слова как попытку наметить тенденции и возможности, а не обрисовать конкретные вещи. Ведь вполне возможно, что именно в те моменты, когда мне казалось, что притча начинает жить своей собственной жизнью, она превращалась в нечто более ценное, что мои мнимые неудачи — на самом деле мои достижения. Решение этих вопросов я оставляю так называемым литературоведам и прочим эрудитам, которые, изустно и печатным словом, пытаются объяснить мне, о чем именно идет речь в моей книге. Я больше не верю, что автор обладает своего рода patria potestas (отцовская власть) над своими творениями. После публикации они становятся достоянием широкой публики, и автор перестает быть главным специалистом по ним, поскольку знает он их не больше, даже меньше, чем критик, который смотрит на них непредвзято и видит их не такими, какими надеялся их видеть автор, а такими, каковы они есть…
(Пер. А. Глебовской)

Голдинг У. Собр. соч. Т. 2. СПб., 1999. С. 463–482

Комментарии

Имя:
Комментарий: *

Для защиты от спама - введите код: