Рецензия на роман Фэнни Флэгг «Жареные зеленые помидоры».
Есть такие книги, после прочтения которых совсем не хочется блистать своими филологическими знаниями, писать критические статьи, вообще не хочется говорить о литературе. Хочется говорить о жизни.
Если честно, мне редко попадаются произведения, которые я не пытаюсь уместить в какие-либо классификации: по методу, жанру, проблематике и т. д. Стоит признать и то, что, быть может, в силу профессии, склада ума, способа мысли или еще чего то, любую книгу я не только ставлю на положенное ей место в литературном процессе, но и прочитываю лишь с точки зрения собственных знаний и жизненного опыта. Впрочем, в этом и нет ничего удивительного: не существует для нас ничего большего, чем собственная жизнь, и любое явление, в том числе и произведение искусства, мы интерпретирует в соответствии с ней, ибо никак по-другому мыслить не можем.
Как Вы могли догадаться, все это сказано было к тому, чтобы подвести мысль к долгожданному, НО (которое, как исключение, только доказывает выведенное мной в двух первых абзацах правило).
А было в этих абзацах о том, что
— во-первых, критик никогда не читает просто так, для души, он всегда оценивает,
— во-вторых, если Вы никогда не видели Кавказских гор, то, сколько бы Вам автор ни рассказывал о них, в каких подробностях бы ни описывал, Вы все равно представите те горы, которые уже когда-то видели.
Пример из собственной жизни. Я никогда не была в Чехии, но очень много о ней слышала, читала, более того — я смотрела фотографии с ней. А потом я туда приехала. И она оказалась совершенно другой. Поэтому-то я всегда начинаю бурно протестовать, когда говорят о том, что литература расширяет наше пространство. Она расширяет наши фантазии, знания же при этом остаются в прежнем объеме.
И вот здесь мы, наконец то, возвращаемся к тому самому НО. Расширяет. И даже знания. Но способна на это не любая книга. И в данном случае критерий плохая/хорошая не уместен. Здесь стоит говорить о том, что некоторые творения Ваши, а некоторые — нет (но плохими от этого они не становятся).
И рассказать я хочу о той книге, которая абсолютно моя. Это роман Фэнни Флэгг «Жареные зеленые помидоры». В этой книге для меня не существовало художественного вымысла, авторской истины и различных способов создания чего-то. В этом для меня, собственно, и есть критерий выделения своего и чужого: в своем все истины абсолютны, нет книги — есть жизнь, а автор (творец и Бог) не может ошибаться.
Для меня, филолога, выросшего на классической литературе, такими авторами стали Майн Рид, Фэнни Флэгг и Рю Мураками. Этим мне хочется сказать, что классики потому и считаются гениальными и бессмертными, что говорят о философских, общечеловеческих истинах. Но найдутся и те авторы, которые расскажут только о Ваших. И ими могут быть как и те, чьи имена есть в школьных учебниках, так и те, которым, быть может, никогда не войти в историю.
Майн Рид и Фэнни Флегг для меня стали совершенно неожиданным открытием. Неожиданным и невероятно значимым. В первую очередь, важен был даже не литературный факт, а скорее географический. Они открыли для меня Америку (не в переносном, а в прямом значении). Я читала их книги и понимала, что в данном случае художественное описание обманывать не может и что в стране мечты все окажется именно так, как и написано. Здесь стоит оговориться: не любой американский автор вызывает у меня доверие.
Я читала «Жареные зеленые помидоры», и самым главным вопросом, который у меня возникал, был вопрос как мне попасть в Америку 30-40х годов? Как?
Я очень старалась читать книгу как просто книгу. Но почему-то возникало такое огромное чувство сопричастности ко всему происходящему. Знаете, как бывает в тех случаях, когда читаешь дневник любимого человека: будь ты хоть тысячу раз и критиком, и редактором, и страшным занудой, но все равно рука не поднимется что-то исправить (а как только Вы начинаете находить в этих записях ошибки — знайте, любовь прошла).
А исправлять не хочется не только потому, что непрофессиональный редактор не умеет разделять работу и личную жизнь, и в тот момент, когда нужно быть бдительным, его переполняет нежность и любовь к каждому слову. Нет. Дело даже не в этом. А в том, что идентичность твоих собственных и авторских истин превращают произведение в реальность, а в ней уже ничего не изменишь: солнце все равно будет подниматься каждое утро, за зимой все равно будет следовать весна, руки будут мерзнуть при минусовой температуре, а человеческое тело с каждой секундой стареть.
И, безусловно, хорошо то, что в мире авторов очень много, а в твоем сердце — всего несколько. Ведь с каждым из них ты проживаешь целые жизни. Каждый из них (я же не просто так говорила про Бога) создает твою новую жизнь на первых страницах своего произведения, тебе приходится взрослеть, чего-то ждать, о чем-то мечтать, кого-то любить и неминуемо умирать на последней странице. А потом возрождаться в своем собственном мире и уже быть на жизнь старше. Да, таких книг не должно быть много, в больших количествах их просто не выдержать.
Фэнни Флэгг напомнила мне о моих старых переживаниях (а точнее облекла мысли в слова). Только для сильного человека долгая жизнь становится счастьем, а не трагедией. Нинни, героиня книги, на своем длинном пути встретила так много прекрасных людей. Каково же было всех их пережить? Как научиться воспринимать как божий дар присутствие таких людей рядом, а не как божью кару их потерю? Фэнни Флэгг показывает нам человека, который этому научился и справился с собственной жизнью. А меня не оставляет вопрос — а справилась бы я? К примеру, смерть Руфь, еще одной героини, я не смогла пережить до сих пор, хотя уже столько времени прошло с того момента, как я дочитала последнюю страницу. Впрочем, уход всех героев романа из моей жизни тоже невероятно болезненно ощутим. Еще ни одному автору не удавалось создать таких людей (нет, не персонажей), которых бы мне так сильно хотелось видеть рядом с собой. Ни одной Эвелин они стали родными. И мне снова хочется обращаться к кому-то (я не знаю, к кому) с вопросом: как мне оказаться в Америке 30-40х годов?
А ведь мир в это время сотрясают войны. Эшелонами солдаты уходят на фронт, чтобы бороться за какие-то правды. Великая депрессия разрушает жизни тысяч людей. Жизни у тысяч людей отнимают расисты. Но в кафе «Полустанок» на обед подают жареные зеленые помидоры. Они и символ несломленной жизненной силы, и символ семейного уюта, преданности. И символ (для меня) той эпохи, где, несмотря на всю боль и ненависть, сохранялось счастье. Быть может, слишком маленькое в масштабе страны и целого мира, но его вполне хватало для того, чтобы помочь всем тем, кто в нем нуждался. А, значит, не такое маленькое оно было.
В романе «Жаренные зеленые помидоры» присутствуют два самых важных элемента (которые я ищу в каждой книге): это невероятно сильные герои и тепло, которое исходит от этих героев и их действий.
А тепло обычно дарит любовь. И, в моем понимании, это не любовь-страсть или любовь-долг. А любовь-преданность. И она может совсем не быть той, которая заканчивается загсом и детьми. Она может возникать между абсолютно разными людьми, называться просто любовью (в привычном понимании этого слова), дружбой или духовной близостью. Это чувство, благодаря которому ты абсолютно принимаешь человека и до конца своих дней остаешься ему верным. И делаешь ты это не потому, что это где-то написано и кому-то обещано, а потому что предать этого человека, все равно что предать себя. И за такого человека совсем не обязательно выходить замуж или называть своим лучшим другом, или братом. Проще говоря, духовное родство не обязательно закреплять перед законом и обществом. И как вообще можно официально доказать свою преданность, к примеру, Маяковскому? Впрочем, Руфь и Инжи повезло: сначала родиться в одно время, потом познакомиться, потом узнать и понять друг друга, а потом просто быть счастливыми. И это счастье, как ни странно, проникнуто библейскими мотивами той самой верности, которая была между Руфь и Ноеминь, героинями Ветхого завета (в этом смысле, имя Руфь в романе Фэнни Флэгг не случайно, оно относит нас к другому сюжету, который расширяет сюжет «Жареных зеленых помидоров»). И, наверное, память о так рано покинувшей мир Руфь не была тяжелой, потому что она была светлой. Восемнадцать счастливых лет вместе. Хочется верить, что с воспоминаниями об этом не страшно стареть в одиночестве. А образ Инжи поражает именно умением быть верной до конца и, между тем, оставаться при этом самой яркой, самой запоминающейся, самой удивительной из всех героев. И самой собой. Словно не из книги вышедшей и растворившееся среди обычных земных людей, а из этих людей выбранной и навсегда оставшееся на страницах романа, живой.
Наверное, именно поэтому Инжи и остается последней из рода Тредгудов. В то время, как их дом, когда-то светлый и гостеприимный, собиравший под своей крышей стольких замечательных людей, умер. Как умер и Полустанок — место любви, а значит, жизни. Со смертью Руфи закрывается кафе (перестает биться сердце), разъезжаются люди, останавливается железная дорога (а она — символ движения). Город затихает. И уже, наверное, никогда не попасть в Америку 30-40х годов.
Но частичку себя, своих сказок, своей силы Инжи передает сыну Руфи, которому она была лучшим наставником и воспитателем.
А его, быть может, еще возможно где-то найти. И в который раз услышать историю про уток, похитивших озеро.