Из интервью Д. Байлса с У. Голдингом. Хрюша.

Голдинг. Байлс.

— Да, Хрюша… Ну что же сказать о нем? Хрюша — ученый. Технократ. Он был создан для работы в науке.

— Вы, наверно, назовете это рационалистической дотошностью, но у меня есть заметочки, относящиеся к Хрюше, и меня немного огорчает то, что вы сейчас сказали, потому что…

— Потому что вы преклоняетесь перед учеными.

— Ничего подобного!

— Вас очень тщательно и заботливо воспитывали.

— Вовсе нет. Нет, сэр! Я — гуманист.

— Неужели?

— Вот именно. Избави меня, боже, от Великого Бога Науки. Для меня Наука олицетворяется в Г. Дж. Уэллсе, если разрешите употребить имя, режущее ваш слух.

— Но ведь он выдающийся романист, Великий Человек!

— Нет, серьезно, меня всегда как-то коробит покровительственный тон, в котором критики высказываются о Хрюше… Люди довольно презрительно отзываются о его «научной осведомленности»… Когда вы покровительственно назвали его «ученым», я был несколько обескуражен. Ведь, что ни говори, вы же сами называли его «мудрым»…

— «Верный, мудрый друг по имени Хрюша»…

— Правильно. «Верный», что не очень-то вяжется со всеми презрительными отзывами о нем.

— Не знаю, как бы это получше выразить. Если вы решили, что это мой взгляд на Хрюшу, значит, я допустил техническую ошибку. Я хотел… Понимаете, в какой-то мере я нахожусь в черепной коробке Ральфа, а Ральф оплакивает утрату чистоты и невинности, и тьму, царящую в человеческом сердце, и гибель верного, мудрого друга по прозвищу Хрюша. Все это увидено только глазами Ральфа. И ничьими другими. А кроме того, ему следовало бы оплакивать Саймона.

— Да, следовало бы.

— Но он этого не делает.

— Он этого не понимает.

— Да, этого он не понимает. Он понимает Хрюшу… и считает его мудрым. Хрюша не мудр. Хрюша близорук. Он рационалист. Вы ведь знаете, рационализм для меня проклятие…

— …Он обнаруживает полнейшее непонимание ситуации, рассуждая, что ведут себя как сборище малых ребят, в то время как все ведут себя как толпа взрослых людей… Он похож на ученых, которые и вправду воображают, что достигли чего-то в подлинной, реальной человеческой жизни… Хрюша понятия не имеет о том, что происходит на острове. Он слушать не хочет о Звере и маленьком Звереныше. Он утверждает, что никаких призраков нет и не может быть, не понимая, что их общество кишит призраками. Быть может, это призраки родителей, но все равно ведь — призраки. Они преследуют мальчиков повсюду. Пожалуй, никто не разбирается в жизни на острове хуже, чем Хрюша. Одним словом — он ученый…

— …В конце концов, почти все, что он говорит, — правильно; пусть его мысли не затрагивают суть проблемы, но они, по крайней мере, правильны, не так ли?

— Правильнее, чем у большинства других. Ведь существуют же разные степени правоты? Самая высшая точка правоты, достигнутая кем-либо на острове, — это мысль о том, что надо подняться на гору и посмотреть, что там на вершине. Так думает Саймон, которого — что вполне естественно — не понимает никто. Кроме того, есть Ральф, имеющий некоторое представление о законе и порядке, и есть Хрюша… Хрюша обладает определенными техническим способностями, он в общих чертах знает, что сделать невозможно, но он не видит, что можно сделать, — а сделать можно многое… Если я заложил в него нечто большее, могу лишь с удовольствием отметить это как один из тех случаев, когда Фальстаф вырывается за рамки средневекового олицетворения Порока.

— Я все время внутренне перебираю все доводы «за» и «против» Хрюши и не собираюсь пока кончать этот спор. Я ещё не готов к этому.

— Ну что же, не забывайте также, что сам я книги не читал, — во всяком случае, после того, как написал её. Я помню несколько ключевых фраз. Вот эту финальную, которая пришла мне в голову, пожалуй, раньше всего. Что ещё? О, я помню беседу Свиньи и Саймона. А кроме этого — ничего, только общие контуры.

Имя:
Комментарий: *

Для защиты от спама - введите код: