Счастлив тот, в чьей жизни есть такие люди, о которых мало что скажут записи в телефонной книге, открытки на рождество (пусть даже за десятилетия) и социальные сети на просторах безграничного интернета. Ничего о них не знают (зная абсолютно все) и лучшие друзья: «Так мы тысячу лет знакомы! Учился он с моей женой в одном классе. А может, с братом. Потом… Потом закончил переводческий. Или экономический. Кажется, юридический. Кто их там разберет. На коньках еще катается. Вернее на лыжах. Зимой. А летом… Летом мы почти не встречаемся».

О таких людях больше расскажут книжные полки, фотопленки, блокноты и воспоминания случайных знакомых, которые тоже известны только кинозалам, длинным письмам, одиноким прогулкам и бессонным ночам.

*

Я запомнила ее маленькой девочкой (хотя к тому времени ей было уже 30), состоящей, кажется, из одного одиночества и сплошных цитат, вырванных из произведений Хемингуэя, Золя, Достоевского, Пастернака, совершенно неупорядоченных. Она хаотично металась по миру, принципиально не фотографируясь на главных площадях столиц. Жадно впитав в себя запахи городов, кажется, была счастлива, возвращаясь домой. Но только на мгновение. А потом срывалась, и истеричная карусель путешествий продолжалась снова.

Она заразила меня Цветаевой. Не Цветаевой-поэтом, а Цветаевой-вирусом, который безумным вихрем превращал день в ночь, кружил калейдоскопом документальных фильмов, моноспектаклей, биографий и, конечно, стихов. Стихов в режиме нон-стоп. После мне с трудом удалось остаться верной еще хоть кому-нибудь.

*
Она звонила мне тогда, когда готовила дочке манную кашу и, стуча ложкой по кастрюле, протяжно говорила:

-Включи мне что-нибудь! Срочно включи! Я же с ума сойду у этой плиты.

И я включала. Включала первую попавшуюся аудиокнигу: то «Братье Карамазовых», то «Собачье сердце».

Она на автомате кормила дочь, хватала ее на руки, усаживала в машину, отвозила в садик, чмокая на прощание, доезжала до офиса, там быстро пробегала по длинному коридору, кивая сотрудником, и, только войдя в свой кабинет, говорила:

-Я на месте.

И отключалась.

Так мы бы переслушали всю классику, будь время медленнее, а ее дорога на работу – длиннее.

*

А в редкие встречи мы стояли у нее на балконе. Дом забрался высоко-высоко на сопки, и ему открывалась фантастическая панорама на всю центральную часть города-моряка.

Моя собеседница (быть может, она уже успела стать мне другом) вдохновлено рассказывала о своих поездках, перед каждым интересным моментов глубоко вдыхая и отпивая глоток зеленого чая. Она и легкий дымок, поднимающийся над горячей кружкой, — были чем-то единым.

-Между Парижем и Веной был, кажется, Неаполь. Или Мадрид. Первая прогулка по Европе – набор глянцевых открыток. Набор открыток – и только. Можно просто купить их в любом книжном магазине, и никуда не ездить. Мне вот никогда не хотелась по какому-нибудь городу погулять. Хотелось в него прыгнуть с вышки и сразу понять, мой он или нет. Я так и прыгаю в каждый. Два дня – и он до дна выпит.

«Ты разобьешься так прыгать в каждый», — думала я. Но она не разбилась.

-Вену, Вену я полюбила. Наверное, слишком медленной и аккуратной с ней была. Все ее готические шпили запомнились, оперные театры. А еще (она поднесла кружку к губам) Хундертвассерхаус – сумасшедшее чудо сумасшедшего архитектора. Я бы в нем жила… Хотя, говорят, и жильцы там сумасшедшие.

И я точно знала, что будет на обложке, если я вдруг решусь написать книгу о ней.

Да, дом. Собственный дом был единственной ее мечтой.

*

Обычно у таких людей, как она, дома не бывает, а живут они всегда где-то между (между эпохами, между ужином и завтраком, между окончившейся и еще не начавшейся песней, кто-то живет между строк). Но у нее дом был.

Ей принадлежал целый город. Город-мир. И жила она в нем совсем одна. Одна не потому, что он был городом-призраком, в котором все его жители загадочно исчезли, трагически погибли или просто ушли в поисках лучшей жизни. Это был совсем молодой город, младше, чем она сама. Город, ей самой построенный.

Там можно было засыпать с открытыми окнами. А просыпаться – от запахов утренней свежести, прятаться с головой под одеяло от такой приятной прохлады, наблюдать за развивающимся на ветру почти невесомым тюлем и осторожно ступать босыми ногами по холодному паркету. А можно было вообще не спать. Только пить зеленый чай.

Там она гуляла в полупрозрачном платье по залитым светом улицам и не пряталась от дождя, не красила ресницы и не отглаживала рубашки.

В ее квартире (впрочем, тут все вокруг было ее) всегда царила тишина, тишина, которую страшно было нарушить. Она читала здесь и рисовала, то сидя на подоконнике, то за столом под лампой, то лежа на полу, на кровати, то забравшись с ногами в огромное кресло. А потом выбегала из дома, пила красное вино на ступеньках высоких административных зданий, на набережных. Вокруг все было такое пустое. И такое свое.

*

Она искала этот город везде, зачеркивала в списке какой-то очередной неподошедший. Всегда чувствовала, что ее город совсем рядом, вглядывалась в горизонт, кажется, улавливала его, но снова теряла. Металась из стороны в сторону.

*

Но я верю, ты поймешь, что смотреть вперед не нужно, нужно просто прислушаться к себе. И этот город-мир откроется, успокоит тебя. Ты же знаешь, что он с самого начала был с тобой, в тебе. Тот самый город-мир, город-дом, где ты допишешь свою книгу, где у тебя наконец появится свое пространство. Не впускай в него никого. Никого лишнего.